Archive for января, 2010
Буддисты Ашоки
Действовать, отрешаясь? Вероятно, буддисты времен Ашоки умели дать яркий, вызывающий желание подражать, пример этого умения — действовать в реальности, отрешаясь от ее тягот и страданий. (А также от некоторых представлений, кажущихся очевидными. Например, от очевидной нелепости введения нуля — числа, которому не найти соответствия с каким-либо количеством реальных предметов.)
Да, все-таки, наверное, умели. Иначе невозможно понять огромную роль религии отрешенности в эпоху, наполненную действием, активным вторжением в реальность. В том числе и в реальность лежащих за океаном далеких стран. Формой организации этих людей, подающих пример отрешенного вторжения в реальность, были буддистские монастыри, так же, как в Европе — монастыри христианские. В Индии и других странах эти обители отрешенных от мира были сгустками энергии, действующей отнюдь не только в области духовного, но также в сферах сугубо материальных — в экономике, финансах, политике и военном деле.
Теперь самое время поговорить о том, как пополнялись рады этих, отрешенных от мира, людей — о кадровой политике буддизма. Свойствен ли ей был принцип открытости, игравший столь важную роль в кадровой политике католицизма?
Если судить по той информации, которую предоставляет нам Неру, ответ на этот вопрос будет однозначным: да, кадровой политике буддизма была свойственна большая открытость. По крайней мере, по сравнению с другими религиями Индии.
Неру пишет, что буддизм был в Индии единственной религией, которая последовательно, в теории и на практике, боролась с системой каст. Даже индийские мусульмане, чья религиозная философия в принципе не признает каких бы то ни было перегородок внутри общины, в повседневной практике занимали по отношению к кастовой системе не такую бескомпромиссную позицию, как буддисты. А кастовая система до сих пор была и остается в Индии главным препятствием на пути создания любых открытых социальных систем. Надо иметь в виду, что нарзду с системой трех полноправных больших каст в Индии существовало и существует сейчас несколько сот более мел -ких каст. Члены этих каст отделены друг от друга социальными барьерами, гораздо более жесткими, чем даже те барьеры, которые разделяли белых рабовладельцев и чернокожихтрабов. Между последними случались, и достаточно часто, браки (правда, по большей части официально не признаваемые), так что социальные барьеры не превращались, по крайней мере, в барьеры биологические. В Индии даже чисто физический контакт представителей некоторых низших каст (неприкасаемых) с высшими карался с чрезвычайной жестокостью.
Мальтийская осада
Впереди была еще Мальтийская осада 1568 года: еще во времена Вольтера эта битва Ордена Госпитальеров с алжирскими корсарами и турецкими янычарами считалась известнейшим событием своего века, а ведь это был век Конкисты, Реформации, крестьянских и гугенотских войн; еще назывались одно за другим имена «последнего рыцаря», но пережить второе возрождение этому символу Средневекового Запада было не дано.
Место рыцарей заняли мушкетеры. Не случайно век спустя после Павии это имя носит полк гвардейцев французского короля. Гвардейские полки, помимо охраны особы монарха и представительских функций, служили еще и наглядным образцом военной службы для всей — теперь уже регулярной — армии, «кузницей кадров» ее офицерского корпуса. В этом отношении, как и в прочих, королевские мушкетеры времени зря не тратили: пример тому — карьера маршала д’Артаньяна. Он же — Шарль де Бацде Кас-тельмор, автор мемуаров, которые Дюма-отец положил в основу своей «альтернативной истории»: в ней рыцарство возрождается вновь вопреки всем признанным «носителям общественного прогресса» во главе с кардиналом Ришелье.
Тут стоит добавить, что в 1498 году венский оружейник Гаспар Цольнёр впервые изготовил оружие с нарезами в канале ствола. Создав винтовку, он предвосхитил историю развития огнестрельного оружия на четыре столетия вперед — также, как путь в Океан, проложенный Колумбом, стал дорогой многих поколений путешественников от Магеллана до Амундсена, посвятивших себя великой миссии Географических открытий.
Таким образом, уже до открытия Нового Света европейское общество обрело новые возможности и открыло новые пути для своего развития. Вопрос был в том, как эти возможности использовать и куда вести эти пути. А для поиска верного пути был необходим компас — механизм, дающий Человеку власть над Пространством подобно тому, как часы дали ему власть над Временем.
Магнитный компас достаточно широко применяется в Европе с XII века, будучи еще одним приобретением эпохи Крестовых походов, когда опыт норманнских мореходов был дополнен опытом мореходов греческих и арабских — «ин-дикоплавов» и «синдбадов», открывателей Индии. Для оснащенного компасом навигатора в XIV веке уже создаются специальные карты — портоланы (иначе портуланы), оснащенные компасной сеткой с указанием румбов — той самой «розой ветров», которая стала непременным атрибутом наших представлений о старинных картах.
Портолан непосредственно предназначался для прокладки курса на море и, соответственно, требовал уже большой точности в изображении береговой линии и прочих географических объектов. Придя на смену карте-интерарию, изготовлявшейся в монастырях для паломников в виде свитка с изображением придорожных «вех», портолан позволял Человеку избирать собственный путь в море и мире.
Создатели портоланов со временем выпускают и новые карты мира; среди них был и венецианец Андреа Бьянко, чья карта мира была составлена в 1459 году на основании новейших открытий португальских мореплавателей, сведения о которых были предоставлены ему заказчиком — португальским наследным принцем Альфонсо.
Любовь
Какая-то необычная форма любви с применением тяжелой осадной артиллерии.
Впрочем, любовь, описанная в купринском «Поединке», тоже выходит за рамки обычных, мы бы сказали, естественных, отношений между мужчиной и женщиной. Можно было бы сказать, что Ромашов сознательно и добровольно оплачивает своей жизнью ночь любви, подобно легендарным любовникам Клеопатры (об этом хорошо рассказано в «Египетских ночах» Александра Сергеевича Пушкина). Но нет, рыцарственный поручик никаких условий даме не ставит, прекрасная Шурочка по собственной инициативе вознаграждает своего рыцаря. (Для тех, кто давно читал Куприна, напомним ситуацию: муж Шурочки имеет шанс сдать экзамен в Академию Генерального штаба и сделать карьеру, вырвавшись вместе с женой из беспросветности захолустной гарнизонной жизни. По гарнизону ползут слухи об отношениях Ромашова и Шурочки. Создается коллизия, в которой офицерский суд чести обязывает Ромашова и Шурочкиного супруга драться на дуэли. Если Ромашов убьет своего противника, Шурочка теряет шанс вырваться из захолустья. Объяснив это Ромашову, она просит его пощадить мужа, обещая попросить того об этом же. Но и она, и Ромашов понимают, что кто-то из дуэлянтов непременно будет убит. Ромашов обещает даме исполнить ее просьбу и исполняет обещанное, а сам погибает на дуэли.)
Но, право, все-таки странно рассматривать культ Прекрасной Дамы, как, скажем так, нетрадиционную форму любви.
Все становится на свои места, если рассматривать культ Прекрасной Дамы, именно как культ, как своеобразную религию, в основе которой лежит поклонение женщине.
А для понимания всякой религии необходимо ясно представлять, какое место занимает предмет поклонения в общей системе Мироздания.
Что ж, поговорим о месте женщины (а заодно и мужчины) в общей картине Мироздания.
Начнем с формулировки этой проблемы, принадлежащей шестилетнему мальчику. Источник информации — публикация шестидесятых годов в «Литературной газете», имя мальчика в публикации не упоминалось. Поэтому будем считать, что автором формулировки есть та Истина, которая, как известно, глаголет устами младенцев.
Формулировка эта выглядит следующим образом:
«Мама — красивая, а папа — работает».
Более развернутый вариант этой формулировки принадлежит выдающемуся испанскому философу двадцатого столетия Хосе Ортеге-и-Гассету.
Ортега-и-Гассет полагал, что женщины как существа прекрасные и гармоничные обладают ценностью сами по себе, а мужчины обретают ценность, лишь борясь за определенное место в жизни, то есть в зависимости от того, какие социальные функции они выполняют и как они их выполняют.
Такая точка зрения, в общем, согласуется с современными представлениями о биологической роли мужского и женского пола.
В соответствии с этими представлениями женский пол является хранителем природной гармонии, а пол мужской является исходным сырьем для внесения в эту гармонию коррективов, которых постоянно требует жизнь. Каких именно коррективов требует жизнь, определяет женское чутье, руководящее женщинами при выборе мужчин, от которых они стремятся иметь детей. Гармоничность и красота женского пола — ценность, не требующая какого-либо дополнительного подтверждения, представителям же мужского пола приходится прилагать усилия, для того чтобы доказать, что они достаточно хорошо служат определенным целям ы задачам. Цели и задачи могут быть самые разные — иногда нужны странствующие рыцари, иногда домоседы. Женское чутье позволяет определить, какого рода цели и задачи наиболее актуальны и кто из представителей сильного пола Л!учше служит этим целям и задачам. Ну а красота дарована, природой женскому полу для того, чтобы вознаграждать представителей пола мужского за ревностную службу этим актуальным целям и задачам. (Вознаграждать тем способом, каким прекрасная Шурочка вознаградила поручика Ромашова. «Поединок» заканчивается гибелью рыцарственного поручика, и мы не знаем, был ли похож на него первенец Шурочки или на ее перспективного штабс-капитана. Возможно, физически и не был похож. Но ведь женщины не только рожают детей, но и воспитывают их.)
В истории Средневекового Запада культ Прекрасной Дамы впервые получил выражение в поэзии трубадуров, крупным представителем которых был упоминавшийся только что Бертран де Борн.
Структуры китайских ученых-чиновников
Структуры китайских ученых-чиновников были достаточно открытыми. Можно даже сказать, что в этом отношении они не имели себе равных среди аналогичных структур так называемых традиционных обществ. А китайское общество, по крайней мере, до девятнадцатого века, было не просто традиционным, а своего рода эталоном традиционного общества.
Китайская бюрократия пополняла свои ряды с помощью сложной, многоступенчатой системы конкурсных экзаменов. В них мог участвовать любой подданный Поднебесной мужского пола, представивший справку от местной власти или соседей о благонамеренном поведении и благопристойной родословной — отсутствии в роду рабов, проституток, актеров и некоторых других презираемых социальных категорий. Пройдя начальную ступень отбора, человек получал первый чин. Чин этот освобождал своего обладателя от телесных наказаний, подушной подати и некоторых других неприятных сторон жизни рядового китайца. Открывал он путь и на государственную службу на низших должностях типа писаря, а также на учительском поприще. А главное, этот первый чин давал возможность принять участие в последующих ступенях экзаменов. Достигшие высшей ступени получали достаточно серьезные должности, в том числе и в учреждении, которое иногда называют китайской Академией наук. (Речь идет, конечно, о старом Китае, современный Китай имеет вполне современную Академию наук.) Более того, тот, кто достигал этой вожделенной для многих ступени, мог стать даже зятем императора (гаремы китайских императоров поставляли для этого достаточно материала).
Золотая лихорадка
Сразу же обозначились два пути спасения от «золотой чумы», еще более опасной, чем предшествовавшая «золотая лихорадка». Первый — отобрать имущество и доходы у старого соперника — духовенства, чьи богатства и чей престиж уже отнюдь друг другу не соответствовали. Второй — заставить крестьян вернуться от денежной ренты к старинной отработочной, к барщине, для чего следовало вновь захватить их землю, благо «по закону», по феодальному праву она и так была закреплена за сеньором, и силой принудить крестьян к труду на господина, накрепко привязав их к нему и его земле.
Так родилось крепостное право — «вторая редакция феодализма» — просуществовавшее в странах Центральной и Восточной Европы до XIX, а где и до XX века. В Пруссии, скажем, вплоть до революции 1918 года существовали лично зависимые от помещика «челядники» — их было немного по сравнению с Россией екатерининских времен или с Речью Посполитой «Златого Спокую» при Владиславе IV, но они были…
В Восточной Европе ситуация также осложнялась ее огромными просторами и вторжениями кочевников, наследием ордынского ига. При ее огромных природных богатствах промысловое, почти полукочевое хозяйство — охота, рыболовство, бортничество, производство древесного угля, поташа и дегтя, добыча соли и извоз (караванная торговля, чумачество) — давало более легкий-и надежный доход, чем земледелие. К тому же хозяйство земледельца было слишком уязвимым в лихую годину набега степняков. Процветали в основном его примитивные, временные, экстенсивные формы — огневая подсека в лесах и перелог в речных поймах более южных районов. Многолетняя пашня, трех- и четырехполье с «паром» приживались медленно и только там, где была сильна центральная власть.
Поэтому перед властью стояли задачи: взять под контроль слишком подвижное, «гулящее» население для взыскания с оного повинностей и налогов и защитить, укрепить свои границы, восстановить разоренные набегами окраины. Для этого следовало «испоместить» там «помещиков» — военную силу феодального общества, обеспечив их соответственно землей и теми, кому надлежит ее обрабатывать, пока помещик будет исполнять свой воинский долг.
Заманивали поселенцев к оседлой земледельческой жизни «слободой» — правом вести хозяйство на новом месте, в слободе «безданно-беспошлинно» — лет дёсять-двенад-цать, а дальше… Дальше крестьянина держало не только хозяйство, но и господская воля — обязанности перед помещиком и государством, которое тот представлял. Помещик служил Государю (или Республике — «Речи Посполитой»), крестьянин — помещику: таково было понимание общественного долга применительно к феодальной иерархии.
Лионские фабриканты
Вряд ли лионские фабриканты, господствовавшие на рынке с помощью моды, считали ее излишеством, а тем более «излишеством нехорошим». Скорее они считали ее мощным оружием устранения конкурентов. Оружие это, заметим себе, ковалось в храмах Прекрасной Дамы, каковыми являлись, в частности, те салоны, о которых пишет Себастьян Мерсье. Салоны, в которых мужчины становились рабами женских капризов. Мерсье называет этих мужчин изнеженными. Это не вполне справедливо. Разные там бывали мужчины, в том числе и очень неслабые. Бывал там, к примеру, некий лейтенант Наполеон Бонапарт. На последующих этапах своей карьеры этот молодой человек отстаивал позиции французской моды на мировом рынке, прибегая к средствам очень сильным — от дипломатии до артиллерии. Гармоничное сочетание этих средств присутствовало, в частности, в проекте совместного французско-российского похода на Индию. (Об этом проекте мы тоже пишем в первой части нашей книги.)
Но не экономикой единой живы цивилизации. Рассказав о том, как лионские фабриканты оружием моды боролись с итальянскими конкурентами-фальсификаторами, Бродель пишет дальше:
«Мода была равным образом и поиском нового языка, чтобы отринуть прежний, способом для каждого поколения отрицать предыдущее и отличаться от него (по меньшей мере, если речь шла об обществе, где существовал конфликт поколений). Текст, восходящий к 1714 году, утверждал: “От портных требуется больше труда для выдумки, чем для шитья”. Но в Европе проблема как раз в том и заключалась, чтобы изобретать, оттеснять устаревший язык».
Изобретать, чтобы выйти на новые, неведомые просторы моды, как выходила Европа — Владычица Океана на его неведомые доселе просторы. Искать новые непростые решения — «через Альпы» или «вокруг Африки».