Пражского университета, и фламандским —для деловых партнеров, и персидским — для лоцманов Индийского океана. Ей не до карт звездного неба и тонкостей арабских толкований учения Платона. Не в этих плоскостях идет пока что борьба церкви с ее врагами — еретиками. А она требует не столько учености, сколько военных расходов.
Церкви нужны деньги — их дают доходы от ее имений и продажи индульгенций, пожертвования, десятина. Купить себе спокойствие нашему герою обойдется не так уж дорого, а сытый прелат может и умилиться его дарованиям, и допустить к книгам, им самим не читанным, и облагодетельствовать щедрым заказом по части художеств. А то, что паства начнет шушукаться о том, что иконописная Мадонна похожа не на византийский лик, а на живую женщину, да еще и на известную городскую куртизанку, так их преподобие и сам не прочь… В просвещенное время живем!
В колдовство слугам Божьим верить не положено (впрочем, к началу XVI века, ко временам инквизиторов-ведьмоловов Шпренгера и Инстритора и их «Молота ведьм» ситуация в корне изменится). Выводы о единстве религиозной и научной истины, которые, исходя из «магического» метода переустройства мира человеком, делают и епископ Кузанский, и простой монах Джордано Бруно, хоть и не вполне в духе Фомы Аквинского (он проповедовал превосходство истины «высокой», богооткровенной над «низкой», порожденной человеческим разумом), но и не ведут пока к их прямому противопоставлению, как в трудах его младшего современника — мятежного прелата Роджера Бэкона. Его преемник в деле пропаганды опытного знания Фрэнсис Бэкон продолжит дело своего однофамильца только через два с лишним века после него, когда возникнет необходимость создания совершенно новой картины мира — Нового Света и Нового времени.
Пока самые смелые прогнозы Тосканелли и его последователя Колона-Колумба не противоречат ничему из сохраненных и освоенных церковью достижений античной науки — даже гипотеза о шарообразности Земли. А история с гелиоцентрической теорией Коперника и Галилея очень показательна: гипотеза первого осталась почти незамеченной, а опыты и концепции второго — столетие спустя — вызвали настоящую бурю. Мир за это столетие воистину стал иным.
Так что и второй оппонент сдал пока свои позиции и отошел в сторону, мило сложив ручки. Он подождет своего часа.
А самый строгий экзаменатор нашего молодого титана — Созидатель Насущного. Знаток ярмарок и торговых путей, таможенных пошлин и импортных товаров, ремесленник и земледелец, зодчий, корабел и мореход. Прежде чем приняться за переустройство мира, нашему герою придется доказать ему свое право на это.
Но прежде чем обратиться к экономической практике, следует сказать об условиях политических. В XV веке новые люди не только выходят в Океан, но и приходят к власти.
Как ни покажется это странным, но самой прогрессивной формой правления в эпоху Возрождения была тирания. Новое время связало с этим словом самые неприятные ассоциации и заклеймило тиранию словами Поэта:
Тиран, тебя я ненавижу! Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу.
Однако сущность Возрождения, как мы уже видели, заключалась, по крайней мере, в политической области, в возвращении исторического пути Европы «на рельсы» Римской империи (и ее культуры), поэтому и традиции цезаризма — примера и практики первых императоров Рима — не могли быть ей чужды.
Тиранией и люди античной эпохи, и их последователи эпохи Ренессанса, такие как один из крупнейших философов-гуманистов Николо Макиавелли, называли власть, основанную не на традиции обычая, а на Воле правителя, воле, обретающей вновь-таки магическую силу подчинять себе волю других. Закон не поднялся пока еще ни над обычаем, ни над произволом власти: есть закон-обычай и закон королевской воли. Чтобы сломить силу обычая, надо было положиться на самовластие Государя.
«Государь» — так Макиавелли и назвал свой труд в поддержку сильной власти, точнее, Власти Силы. От христианского милосердия Государь был им освобожден. Добродетель Государя, по его мнению, заключалась в разумном распоряжении жизнью и смертью подданных, убивать которых из-за плохого настроения Государя нехорошо, а для укрепления Государственной Власти бывает очень даже полезно.
Что же, по крайней мере, человеческая Жизнь (а не одна лишь душа) приобрела ценность, точнее, стоимость, на политическом рынке. Отнюдь не абсолютную: но была ли она таковой и в самые «лучшие времена» торжества гуманизма? Абсолют всегда абстрактен, а Государева милость реальна, хоть чаще всего и страшна…