А на Западе ее зародышем, первым инструментом имперского государственного принципа, а затем и Цивилизации стали ландскнехты — те самые, которые, разорив вXVI веке Италию, а в XVII веке Германию, стали символом варварства. Они же, уцелев в междоусобицах крестьянских и религиозных войн, когда ценилась только жизнь воинов, а мирное население уничтожалось поголовно, положили начало новой германской нации, рожденной из «железа и крови» — нации прирожденных солдат.
Надо сказать, что в той или иной мере та же судьба постигла все народы Запада.
Первое применение стали связано с кровопролитием. Впрочем, куда более значительные последствия «стальная революция» имела в мирной жизни.
Ремесленник, получив прочные, долговечные и дешевые инструменты, может доверить их своим подмастерьям, ученикам и даже наемному работнику, а себе позволить заняться повышением производительности своего труда.
Если раньше владение профессиональным инструментом было для цеховых мастеров такой же привилегией, как ношение меча для рыцаря, если, стараясь сберечь орудия своего труда, ремесленник берег и свои силы, работая практически только за хлеб, то теперь он может подумать о прибыли и расширении производства, сделать первый шаг к предпринимательству.
Не меньше выиграл и крестьянин. Для него железные орудия в Средние века были еще в большей мере сокровищем, он еще в большей степени дорожил ими и опасался их износа или утраты. Так, например, Западная Европа в Средние века была незнакома с лесорубным топором. Топор был в первую очередь оружием, а уж потом служил для разделки мяса — на кухне или в бою.
Средневековый лес крестьянин валил при помощи особого грубого долота, клиньев и молота — обычно деревянного, или даже заменяющей его дубины — палицы. Разумеется, в таких условиях лес был в Средние века практически неприкосновенен. В целом ряде стран Европы земледельцы целое тысячелетие продолжали ютиться на полях еще римской расчистки. Не удивительно, что периодический голод, а вслед за ним эпидемии сводили на нет прирост населения. Крестьяне предпочитали пашне лесные промыслы — вспомним хотя бы саксонских свиноводов из «Айвенго» Вальтера Скотта.
Хотя средневековый крестьянин и жил под сенью леса, лес не был ни крестьянским, ни христианским. Лес был ничьим, он не мог быть земельной собственностью. Лесными угодьями распоряжалась община, а затем, узурпировав ее права, — сеньор.
Лес служил ареной рыцарских странствий и подвигов; там феодалы занимались одним из самых важных для них видов деятельности — загонной охотой на крупного «красного» зверя — оленя, лося, кабана, а на заре Средневековья — на тура и медведя. Так рыцарь отрабатывал на живой мишени свой «тактический козырь» — копейный удар с седла и обеспечивал себя и своих домочадцев, в том числе дружину, обильной мясной пищей. И охота, и мясная диета были привилегией рыцарей, этих «спортсменов» средневековья, а власть над лесными угодьями была символом и необходимой принадлежностью главенства феодала над крестьянской общиной и «переадресовки» ему общинных прав.