Предметы в конфуцианстве
Такое объяснение хорошо согласуется с тем фактом, что обязательная, основная программа конфуцианских конкурсных экзаменов включала только гуманитарные предметы. Гуманитарный характер принимали и боевые искусства, здесь следует заметить, что люди, достаточно глубоко изучавшие этот вопрос, как правило, согласны с тем, что в словосочетании «китайские боевые искусства» ключевое слово — «искусства». Что не исключает их боевого применения — ведь кроме презираемых солдат и строевых офицеров существовали и военные чиновники, сочетавшие функции комиссаров и начальников штабов. С учетом этого обстоятельства мы еще раз подчеркиваем: программа подготовки китайских ученых чиновников включала предметы почти исключительно гуманитарные, причем иногда даже достаточно далекие от обыденной административной практики — такие, например, как поэзия. А вот точные и естественные науки в этой программе представлены не были, в том числе и такие необходимые для мореплавания, как математика. (Надо заметить, что насчитывающая около четырех тысяч лет китайская цивилизация не имела в области математики достижений, сопоставимых с достижениями цивилизации индийской. Это притом, что в математических способностях китайцам отказать никак нельзя — современные китайские математики занимают в мировой науке одно из ведущих мест.)
Камбоджа
Камбоджа, названная в честь Камбуджи в Афганистане, Новую Англию или штат Нью-Йорк? Такого рода аналогии, похоже, касаются не только географии. Во всяком случае, они возникают при чтении следующего фрагмента из книги Неру:
«История индийских колоний охватывает период примерно в 1300 лет или больше — с начала первого или второго столетия н. э. до конца XV столетия. История предшествующих веков окутана туманом, и о них мало что известно, за исключением того, что в то время существовало множество небольших государств. Постепенно они консолидируются, и к V веку возникают большие города. К началу VIII века уже существовали морские империи, частично централизованные, но осуществлявшие также власть в той или форме над многими странами. Иногда эти зависимые владения обретали независимость и даже осмеливались нападать на центральную державу, и это вносит некоторую путаницу в понимание нами истории того периода».
Объединение североамериканских английских колоний в США и война новорожденного государства с бывшей метрополией за свою независимость отнюдь не вносят путаницу в понимание нами этого периода истории Запада. Но ведь с достижением США независимости история заморской экспансии ее метрополии Великобритании и других европейских держав не закончилась, как закончилась в XV веке история индийской заморской экспансии.
Прежде чем двигаться в наших рассуждениях дальше, подкрепим информацию от Неру информацией от Броделя, который пишет:
«…К началу христианской эры, следовательно, поздно, Индия узнала и оживила мир Индонезии. Ее мореходы, ее купцы и ее духовные проповедники эксплуатировали, просвещали архипелаг, обращали его в новую религию, с успехом предлагали ему более-высокие формы политической, религиозной и экономической жизни. Архипелаг был тогда “индуизирован”».
Мнение Броделя
Надо сказать, что Бродель, в общем, не отрицает, что мода связана с некоторой «легкостью в мыслях», с беззаботностью. Но, похоже, эту легкость и беззаботность он считает преимуществом Запада. Во всяком случае, такое впечатление складывается при чтении некоторых мест из его фундаментального труда. Такого, например, места:
«На самом-то деле будущее принадлежало, пусть даже в силу простого совпадения, обществам, достаточно беззаботным, чтобы беспокоиться об изменении цвета, материала и покроя костюма, а также порядка социальных категорий и карты мира, — иными словами, обществам, порывавшим со своими традициями. Ибо все неразделимо. Разве не говорит Шарден об этих персах, что они “вовсе не заинтересованы в новых изобретениях и открытиях”, что они верят, будто обладают всем, что “потребно для нужд и удобства жизни, и тем довольствуются?” Достоинства и оковы традиции… Быть может, чтобы открыть дорогу инновации, орудию всякого прогресса, требовалась определенная неугомонность, относившаяся и к одежде, к фасону обуви и прическам?»
Как видим, у Броделя одной строкой идет беспокойство и о покрое одежды, и о карте мира. Цивилизации, способной проявлять такое беспокойство, выходя за рамки устоявшихся традиций, принадлежало будущее. Понятно, что речь идет о европейской цивилизации, включившей в свой менталитет культ Прекрасной Дамы, частью которого, безусловно, является мода. Бродель приводит красноречивый пример того, как господство в мир моды обеспечивает и господство на мировом рынке:
« Фабриканты лионских шелков воспользовались в XVIII веке тиранией французской моды, чтобы навязать за границей свою продукцию и устранить конкуренцию. Их шелковые изделия были великолепны, но итальянские ремесленники воспроизводили их без труда, в особенности, когда распространилась практика высылки образцов. Лионские фабриканты нашли быстрый ответ: они стали содержать рисовальщиков, так называемых “иллюстраторов шелка”, которые каждый год полностью обновляли образцы. Когда копии [итальянская подделка лионских шелков] поступали на рынок, они оказывались уже старомодными».
Прекращение экспансии
И как только эта аномалия была устранена, прекратилась и морская экспансия. Таким образом, морская экспансия — это не целенаправленная тенденция, а яркий эпизод или цепь таких эпизодов. Такая картина очень похожа на ту, что сложилась с судьбой технических изобретений, весьма важных для заморской экспансии. Таких, например, как упоминавшаяся выше артиллерия. Ведь именно артиллерия сыграла столь важную роль не только в усилении боевой мощи европейских флотов и приморских крепостей, но и в покорении заморских территорий. Ведь численность морских десантов и заморских экспедиционных корпусов, как правило, уступает численности обычных сухопутных войск. Поэтому на успех могут рассчитывать только элитные войска, вооруженные по последнему слову современной им техники. Артиллерия и сейчас не вполне утратила репутацию «бога войны». А в эпоху Великих географических открытий даже очень малочисленные военные контингенты, снабженные артиллерией, могли рассчитывать на блестящие победы. Убедительные тому примеры дает хотя бы история завоевания испанскими конкистадорами империй инков и ацтеков, а также покорение Сибири Ермаком. А как обстояло дело с артиллерией у китайцев?
Вот что пишет об этом Фернан Бродель:
«…Изобретение китайцами пороха вовсе не «легенда». С IX века н. э. они изготовляли его из селитры, серы и толченого древесного угля. Равным образом первые образцы китайского огнестрельного оружия, по всей видимости, восходят к XI веку; но первая датированная китайская пушка относится лишь к 1356 году».
И дальше — в сравнении с развитием артиллерии на Западе:
«Имело ли место независимое параллельное открытие на Западе? Изобретение пороха безосновательно приписывают самому великому Роджеру Бэкону (1214—1293 гг.). С полной достоверностью пушка появилась во Фландрии около 1314 или 1319 г., в Меце — в 1324 г., во Флоренции — в 1326 г., в Англии — в 1327 г., при осаде Чивидале во Фри-уле — в 1331 г. Может быть, она уже применялась на поле битвы при Креси (1346 г.), где, по словам Фруассара, “бомбардиры” англичан только “повергли в изумление” французов Филиппа VI Валуа. Более достоверно, что Эдуард III применил его на следующий году Кале. Но новое оружие пошло в ход по-настоящему лишь в следующем веке…
Такая хронология (Кале — 1347 г., Китай — 1356 г. и т. д.) все же не устанавливает приоритета того или иного партнера в том, что касается изобретения пушки. Однако Карло Чи-полла считает, что в начале XV века китайская пушка не уступала европейской и даже превосходила ее. Но к концу века европейская артиллерия стала намного лучше всего, что могла изготовить Азия. Отсюда и тот смешанный с удивлением страх, который вызвало появление в XVI веке на Дальнем Востоке европейских орудий. В целом китайская артиллерия не сумела или не смогла перестроиться, приспособиться к потребностям войны».
Японская джонка
Этим примерам мы можем предпочесть еще и другой — плавание той японской джонки, которая в 1610 году самостоятельно пришла из Японии в Акапулько в Мексике. Она везла Родриго Виверо и его товарищей по кораблекрушению, которым японцы подарили корабль; правда, команда корабля была европейская. Но две другие джонки, на сей раз с японскими командами, проделали затем то же самое путешествие. Этот опыт доказывает, что в техническом отношении джонка вполне способна была помериться силами с открытым океаном. Короче, объяснение чисто техническое ничего не объясняет».
Позволим себе повториться: и результаты нашего собственного анализа, и мнение Фернана Броделя не позволяют принять чисто техническое объяснение индийской «пассивности по отношению к окружающему миру».
Тогда какова же причина этой пассивности, сыгравшей столь роковую роль?
В следующей главе Прогрессор Востока ищет ответ на этот вопрос.
Мы пришли к тому, что Прогрессору Востока предстоит для начала разрешить роковое противоречие в положении индийских Созидателей Насущного. Противоречие это состоит в том, что они весьма успешно действуют в «омывающем Индию экономическом пространстве», но ни в малейшей степени не контролируют его. Противоречие действительно роковое. Мы-то знаем, что & реальной (не альтернативной) истории оно не было разрешено. О последствиях красноречиво пишет Фернан Бродель:
«Торговый капитализм Европы смог их (экономики Востока) блокировать и, пользуясь их силой, манипулировать ими к своей выгоде».
А в другом месте броделевского труда говорится уже кон -кретнее:
«Англичане без конца использовали местных купцов и банкиров в Бенгалии, как и в остальной Индии. И только когда британское господство в Бенгалии было полностью обеспечено, туземные капиталисты
Флоренция
Но двухпартийная система изжила себя, как изжила себя распря Монтекки и Капулетти — эпизод италийских «городских войн», взятый Шекспиром в основу сюжета «Ромео и Джульетты». Во Флоренции появилась третья сила — «белые гвельфы», боровшиеся, в противовес «черным», папским, за идею Родины и Свободы, за возрожденное величие Италии. Во главе их встал «Приор Ремесел и Свободы» — премьер-министр города-республики Данте Алигьери.
Так началось итальянское Возрождение. Общественный строй в северной Италии XIV—XV веков уже не был феодальным, но не был и капиталистическим, совмещая оба «способа производства» — вплоть до неразличимого их смешения. Роль профсоюзов играли «младшие» ремесленные цеха, противостоящие «старшим» — «буржуйским». Аристократы увлекались торговлей и предпринимательством как неким искусством или спортом. Внук сельского старосты, прославившись как лихой воин и полководец, взошел на трон герцогов Миланских, основав династию Сфорца — «Сильных». А «медики» — Медичи, поднаторев в банковском деле, прибрали к рукам Флорентийскую республику и стали вровень с королевскими дворами Европы.
В любой другой христианской стране, в первую очередь во Франции, чья история Средних веков является эталоном европейского феодализма (недаром в XIX веке Европа училась истории у историков-французов), такое развитие событий было недопустимо и невозможно. Кастовый строй был здесь немногим слабее, чем в Индии — исключая, разве что, преимущества католицизма и христианства вообще перед индуизмом, о которых говорилось в первом разделе нашей книги. Да и возник он в обеих странах в сходной ситуации.
Италия
Первый Рим, италийский, резиденция Святого престола, давший имя нынешней империи Габсбургов, давно позабыл о своем падении тысячелетней давности. В конце концов, германские племена были призваны на службу империи ее же кесарями, да и сами кесари III—V веков отнюдь не могли похвалиться чистой кровью потомков Ромула. И если отбросить апокалиптические настроения проповедников христианства, все это вполне могло выглядеть очередной гражданской войной — явлением привычным и для республики, и для империи. Только уже не между претендентами на престол, а между двумя имперскими престолами — Запада и Востока. Владыки Византии, преемники погибшего в битве с готами при Адрианополе в 378 году императора Валента, быстро научились направлять «орды варваров» подальше от своих границ — в Италию, Галлию, Испанию — и вовсе не только ради собственной безопасности.
Так что империя продолжала свое существование на берегах Боспора, да и на Западе она «воскресла» всего 300 лет спустя — не срок для ойкуменической, то есть всемирнойдер-жавы, — когда на службу «Вечному городу» был вновь призван отважный варвар, на этот раз Карл, король франков и будущий император римлян.
Итак, свое имперское наследие Первый Рим вовсе не считал утраченным, несмотря на то что на его Форуме уже не решались судьбы мира, а паслись козы. Но стоило ли об этом вспоминать, учитывая господство в христианском мире римских пап? Флорентийская уния распространила его и на греческую церковь, да и в Западной Руси католичество начинает занимать уверенную позицию. Первый Рим был и остался империей — но империей духовной, что было и более существенно, и менее обременительно для ее владык, которые, помимо того, владели и собственным «королевством» в сердце Италии — на ее «хребте», в Апеннинах.
Если бы и римляне, и подданные Священной Римской империи, где равно влиятельны и преемник Карла Великого, и наместник Святого Петра, узнали о притязаниях Москвы на наследие империи, они бы, скорее всего, посмеялись. А смеяться, по большому счету, нечему.
Рим пал под уда рами «германских варваров» — и не в первых сумерках Темных веков, а в 1527 году, разграбленный и сожженный немецкими ландскнехтами, верными слугами Карла Габсбурга — Карлоса Первого для его испанских подданных и Пятого на престоле германских императоров. Трагическая судьба «Вечного города» постигла и всю Италию. Выведя народы Европы из тьмы Средневековья ярким и светлым примером своего Возрождения, она пала первой жертвой Нового времени — Золотого века, который обернулся веком Стали. Но об этом — позже…
Вторым Римом, Царьградом-Константинополем, овладели Османы — пока еще династия, а не нация. Ислам восторжествовал над своим исконным врагом, Византией. На ее руинах… но позвольте, на каких руинах? Ничего похожего на Италию под пятой немецких, швейцарских, испанских и французских наемников или, скажем, на ту ж& Византию, захваченную крестоносцами Балдуина Фландрского и Бонифация Монферрата, в 1204 году не было! Крест сменился полумесяцем, церкви — мечетями, базилевс — падишахом. А империя осталась.
Буржуазия
Традиционное начало присутствовало даже в революции, впрочем, не по-европейски, не в качестве сословно-юри-дической нормы, превращенной в орудие борьбы с абсолютизмом, а в ее стихийном духе, облаченном в прогресси-стско-еЕропейскую, марксистскую форму. Революция, призванная европеизировать просторы России, оказалась направленной против самих носителей Прогресса, ибо это были люди из «общества» — «баре» по народной классификации, а по революционной — «буржуи». Однако такой синтез Традиции и Прогресса — по итогам его реализации — вряд ли следует считать наиболее благоприятным и перспективным.
А возможно ли было дальнейшее развитие европейского общества по традиционному пути? Ведь именно по нему шли в Новое время народы Азии и Африки. Традиционные ценности господствуют по сей день даже в такой стране, как Япония. Впрочем, еще до революции «Мейдзи» (еще одной революции под «традиционными» лозунгами, революции-реставрации) Маркс называл ее «самой европейской страной мира»: японский феодализм был ближе «эталону» феодальной модели общества даже больше, чем феодализм французский, на основе которого эта модель выстраивалась историками.
Но нас сейчас интересует именно Европа. Что было бы с ней, если бы Новый Свет не был открыт? Если бы на земном шаре вовсе не существовало Американского континента?
В конце концов, Колумб не искал Новый Свет, он стремился в Азию, берег которой по его расчетам — точнее, расчетам Тосканелли — должен был лежать примерно на том же удалении от Европы, на котором им была открыта Америка: истинных размеров Земли наука того времени еще не знала. Пересечь наш воображаемый Тихо-Атлантический океан Колумб и его современники при всем прогрессе тогдашнего кораблестроения вряд ли смогли бы: истратив запасы пресной воды, они повернули бы назад и, возможно, даже надолго отказались бы от гипотезы о шарообразности Земли.
Вместо того чтобы искать новые пути в Индию, правители Испании — Габсбургский дом — воспользовались бы теми, которые португальские мореходы проложили вокруг Африки. Достаточно было прибрать к рукам саму Португалию, что, собственно, и осуществили испанцы в 1581 году.
После того как в результате кругосветного путешествия Магеллана Испания окончательно утвердилась в качестве великой морской державы, был осуществлен раздел мира, по которому за Испанией было закреплено право на Западную Атлантику, Америку и Тихий океан; португальцам же достались Африка с прибрежными водами и Индийский океан. Однако любой раздел мира, как учит история, это только шаг к мировому господству, и поражение в Марокко португальской экспедиции стало для Испании сигналом к захвату этой страны.
Маргиналы
Да, тирания и тогда, как и в нашем веке, держалась на маргиналах. Но тогдашние маргиналы не были «никем». Они были носителями Знания «Первого сословия», Воли «Второго сословия» и Мастерства «Третьего сословия». Они были теми Новыми Людьми, о которых мечтали впоследствии революционеры двадцатого века. Антибуржуазная революция обратилась к докапиталистическим идеалам, к эпохе Возрождения, когда в Интеллигенте воплотились Рыцарь, Философ и Мастер.
Впрочем, понятие Интеллигента даже в одной только российской традиции столько раз меняло свое содержание и так многообразно, что его мы — пока! — оставим в стороне. Тем более что наш маргинал-интеллигент — идеал даже для эпохи Ренессанса. На самом деле у них была «социальная ниша», и вполне надежная.
В Италии в ходе «коммунальной революции», а в других странах Западной Европы несколько позже сформировалось особое сословие городской верхушки, или благородных горожан. Они-то и были советниками, банкирами и верной поддержкой Тирании, вне зависимости от настроений низов, позиции церкви и соотношения сил в «высшем свете». В Италии — помните рыцарские башни, появившиеся среди кварталов тосканских городов? — эти люди часто сами были носителями Власти. А в феодальных королевствах — в первую очередь во Франции — ближайшим и излюбленным окружением тамошних тиранов, разделявших, вопреки высокому происхождению, их интересы, вкусы и пристрастия.
В городах Священной Римской империи, в первую очередь итальянских, эту «касту вне каст» называли на старый римский лад патрициями — да они и считали себя, и зачастую не зря, потомками римской знати — или нобилями, «благородиями». Кстати, нобилем называли в XIV—XVII веках золотую монету стоимостью в 10 серебряных шиллингов. Бытовала она и на Руси под именем «корабленик». Таким образом, благородный металл облагораживал и тех, кто наполнял им кошели.
Собратьями итальянских патрициев были «витязи» — опять же «доблестные», «благородные» — из хорватских городов на берегах Адриатики. Собственно, Хорватия делится на две части — северную, Славонию, и западную, приморскую — Далмацию, прославленную вовсе не только породой собак-далматинов. Крупнейшим из далматских городов был Дубровник — «славянская Венеция», грозная морская крепость, а также торговый (и университетский!) город-республика под патронатом венгерских королей.
Джава-харлала Неру
Впрочем, здесь стоит вспомнить высказывание Джава-харлала Неру об индийских Виртуальных Модельерах, пошедших на поводу у жизненной практики:
«…Когда мысль утратила свою взрывчатость и созидательную силу и стала смиренным слугой отжившей и бессмысленной практики, бормочущим старые слова и боящимся всего нового, тогда и жизнь оказалась застойной, связанной и заключенной в тюрьму, созданную собственными руками».
Давайте поговорим о созидательной силе и взрывчатости конфуцианской мысли.
Конфуцианская мысль, безусловно, обладала созидательной силой. А вот о ее взрывчатости говорить как-то не получается. Не к лицу, мы бы сказали, конфуцианству взрывчатость. Ведь конфуцианство распространяло принципы семейной жизни практически на все сферы жизни общества. К этому в общем и сводится суть конфуцианства как рабочей модели человеческого поведения. Вероятно, большинство читателей согласится с нами, что взрывчатость семейной жизни противопоказана. Даже если речь идет о современной семье, в которую проникли новейшие концепции человеческой свободы. Что же говорить о семье патриархальной, глава которой не только призван пресекать всяческую взрывчатость, но и обладает для этого действенными средствами? Яркий тому пример дает нам русекая литература. Вспомните «Капитанскую дочку» Александра Сергеевича Пушкина. Мать главной героини этого произведения, жена коменданта Белогорской крепости, считает своим долгом по мере сил помогать мужу в управлении вверенным ему гарнизоном. При этом означенная достойнейшая дама руководствуется принципами семейными и патриархальными, которые предписывают строго пресекать всяческие проявления взрывчатости. Примерена суд матушки-комендантши вынесен случай драки («в бане из-за шайки горячей воды»). Вердикт: «Разберись, кто прав, кто виноват, да обоих и накажи».
Эпизод вполне в конфуцианском духе. За исключением одной детали. Властные полномочия берет в свои руки женщина. К власти женщин конфуцианцы относились крайне неодобрительно, даже если эта власть осуществлялась не прямо, а косвенно. Одна из важнейших конфуцианских заповедей, адресованная главе государства, гласит: «Не слушай того, что тебе говорят жена и наложницы». В связи с этим вспомним, что адмирал Чжэн Хэ был евнухом императорского гарема. А надо сказать, что эта специфическая категория людей в том, что касалось влияния на политику, иногда конкурировала с конфуцианскими чиновниками. При этом следует учитывать, что императорские евнухи имели самое непосредственное отношение к наиболее интимным сторонам жизни главы государства. (Можно предположить, что определенную роль в этом могли играть элементы взрывчатости, которые присутствуют порой в жизни и менее многочисленных семейных коллективов, чем императорский гарем.)
Последние записи
| Пн | Вт | Ср | Чт | Пт | Сб | Вс |
|---|---|---|---|---|---|---|
| « Фев | ||||||
| 1 | ||||||
| 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
| 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |
| 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 |
| 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 |
| 30 | 31 | |||||