Конец рыцарских подвигов
Время рыцарских мечтаний ушло, и на смену рыцарским орденам приходят рейтарские полки. Сто лет лянца спорит с пистолетом — аргументы дискуссии стратегов XVI столетия по этому вопросу приводит в своей «Истории военного искусства» Ханс Дельбрюк. В итоге была разработана новая тактика конного боя, в основу которой легли приемы конных стрелков Востока, татар и сарацин, а в них рыцарство всегда видело своих антиподов.
А теперь кавалеристу, разрядившему пистолеты, приходится совершать «вольт» — то самое «притворное бегство», считавшееся верхом азиатского коварства и низости на поле боя (то же самое — казацкий «вентерь», или «карусель», в которой преследуемый заходит преследователю в тыл). Из лука стрелять с седла удобнее за спину, с разворотом плеч, а не вперед, да и на перезарядку пистолетов уходила не одна минута. А ведь рыцарский кодекс XV века не позволял не то что показать врагу спину — отступить более семи шагов! (Как пишет Дельбрюк, тут недолго было и до введения «харакири».) Так что воевать по-рыцарски с пистолетом в руках было уже невозможно. Впрочем, как и отказаться от него: городские мастера не забыли и о своих собратьях — пехотинцах.
На смену арбалету и аркебузе приходит мушкет — крупнокалиберное ружье с удобным для руки ложем «ружейного» типа, который уже мог безоговорочно использоваться в полевом сражении как индивидуальное оружие — мушкетерам не нужны были ни оруженосцы, ни укрепления, чтобы вести огонь из-за них. От пули дюймового калибра латы уже не были защитой, а стрелки, сформированные в мушкетерские полки, становятся самой грозной и беспощадной силой в бою.
Уже в войне Алой и Белой Розы два полка фламандских стрелков сыграли решающую роль в победе Эдуарда IV над его самым опасным противником — Лордом Белым Медведем, Ричардом Невиллем графом Уорвиком, прославленным «делателем королей».
Но окончательно господство ружейного огня на полях сражений утвердилось позднее в битве 1525 года при Па-вии, когда испанские мушкетеры и германские ландскнехты нанесли сокрушительное поражение французским рыцарям и швейцарским наемникам Франциска Валуа, попавшего, в итоге, в плен к Карлу V. В руках у испанцев были мушкеты весом около шести килограммов, с изогнутым ложем, прицелом и кремневым замком испано-мавританского типа, названным в честь Михаила-архангела «микелетом» — такие замки еще в XIX веке широко использовались на Балканах и Кавказе. Их пуля весом 50 граммов и калибром 22 миллиметра убивала неприятеля на расстоянии 400 шагов, а поражала цель на расстоянии 150—200 метров.
Мушкетные залпы при Павии поставили точку в военной истории Западного Средневековья (начало которой было положено в 451 году на Каталаунских полях), а три четверти века спустя, в 1600 году, прогремели при Секигахаре, где судьба европейского рыцарства постигла и самурайскую конницу. Новое оружие, носящее имя птицы («мушкет» в переводе с французского — пустельга), покорило Старый Свет. Вслед за своим последним кумиром, «Рыцарем без страха и упрека» Пьером Баярдом дю Терайлем, героем войн за Италию, рыцарство покидает поля сражений и уходит в легенду.
Манильский галион
Отдельного описания заслуживает манильский галион. Его водоизмещение достигало 2000 тонн, корпус, изготовленный из особо прочных сортов дерева, не брали двадцати-фунтовые ядра — самый крупный калибр тогдашней морской артиллерии; численность экипажа составляла порой более тысячи человек.
Китайцы отнюдь не отставали в области кораблестроения. Уже в XIV веке они располагали четырехпалубными джонками, корпус которых был разбит на водонепроницаемые отсеки, мачты — числом от четырех до шести — несли до 12 больших парусов, сделанных из бамбуковой дранки, соломенных или камышовых циновок. Европейские моряки давали высокую оценку этим парусам, отмечая, что они придают китайским судам хорошие мореходные качества. Другой важной технической деталью, обеспечивавшей эти качества, был навесной руль. С XI века китайцам был известен магнитный компас, XIII—XIV веками датируются первые упоминания об артиллерии, в частности, о морской и крепостной. Экипаж китайских морских гигантов достигал, как и у манильских талионов, тысячи человек.
Впрочем, не морские гиганты делали погоду в эпоху парусного флота. Ранее мы уже говорили об этом, ссылаясь на Фернана Броделя, отмечавшего, что наиболее распространены были суда водоизмещением в несколько сот тонн. Китайцы располагали в достаточном количестве и такими. Вот их описание, данное английским моряком:
«Китайские джонки — низкобортные, простые, грубо построенные, но прочные и вместительные, грузоподъемностью каждая примерно 200 тонн. Они имеют две мачты необычной толщины, сделанные каждая из цельного ствола или цельного бруса, на каждой — большой квадратный парус, удобный для плавания при попутном муссоне, обычно из расщепленного бамбука, соломенных или камышовых циновок, паруса китайских джонок сделаны так, чтобы могли легко поворачиваться вокруг мачт, и образуют с бортом кораблей столь острый угол, что весьма хорошо ловят ветер, невзирая на малую осадку джонок».
Суммарный тоннаж китайских торговых флотов был достаточно велик и обеспечивал солидный объем грузооборота.
Моря Европы
Пока что империя прочно утвердилась на берегах четырех омывающих Европу морей — Средиземном, Балтийском, Северном (еще в XIX веке его называли Немецким; Северным оно было для голландцев, у которых есть еще свое собственное «Южное море» — большой внутренний залив Зюйдер-Зее) и на берегу Западного океана.
Однако мечта об империи не оставляла в покое не только Габсбургов. Не менее мощную и обширную державу создали ее восточные соседи, поднаторевшие за прошедшее столетие в практике династических уний и «собирания земель». Это были Ягеллоны — потомки Владислава Ягай-лы, связавшего Корону Польскую со своим литовским княжеством Кревской унией в преддверии Грюнвальдской битвы. С тех пор потомки Ягайлы присоединили владения Тевтонского ордена, а еще раньше — всю Западную и Южную Русь. Они правили в Чехии и Венгрии, которой принадлежали Закарпатье, Словакия и Эрдей (Трансильвания), Хорватия и Воеводина («воевода», по-венгерски «бан», отсюда венгерское название края — Банат), вторгались в Молдову, Валахию и Болгарию.
Ось «Краков — Прага — Буда» (пока еще не Будапешт) играла в европейской политике куда большую роль, чем может показаться теперь. Столица Ягеллонов Краков распоряжалась огромными людскими и экономическими ресурсами союзной польско-литовской державы. Прага была крупнейшим центром городской цивилизации в Центральной Европе: в первую очередь, как и века спустя, оружейного ремесла, университетской науки (Пражский университет был старейшим не только в славянских, но и в германских землях) и общественной жизни — особенно со времен Яна Гуса. А Буда, могучая крепость на берегу Дуная, концентрировала и направляла поток людей, провианта и оружия то на запад, к Вене и Венеции, то на юг, к Белграду, то на восток, к Варне и Яссам — куда пожелают засевшие в этом гнезде короли-воители.
Особенно любил Буду король Матьяш Корвин, чье имя означает «ворон». После его кончины на смену дому Хуньяди вновь пришли Ягеллоны. Зарю нового века династия встречала владычицей трех морей — Балтийского, Адриатического и Черного, где в устье Днестра был воздвигнут «второй Белград» — Бел город-Аккерман. Даже будущей Речи Посполитой, державе «от моря до моря», до величия Ягеллонского дома в XV веке было далеко.
Третьей наследницей Римской империи на рубеже веков стала Московская Русь, чья столица именно тогда была гордо прозвана «Третьим Римом». Земли московских Рюриковичей были даже обширнее, чем владения Габсбургов или Ягеллонов. Они были открыты и Балтике, и Белому морю, а Волжский водный путь на Восток стал стержнем государства, как некогда «путь из варяг в греки» для Киевской Руси.
Однако в отличие от Киева, обоих Новгородов — Великого и Нижнего — и Твери, Москва была далека от мечты о дальних странствиях и не стала еще «портом пяти морей». Город в лесной глуши отлично подходил в качестве резиденции митрополита, укрывающегося от мирской суеты и татарских набегов, и для военной базы, скрытно копящей силы для отпора врагу. Но в итоге лик державы был «повернут внутрь», а не открыт миру; ее взор был погружен в себя, что не преминуло сказаться на ее исторической судьбе.
Кстати, дела «Третьего Рима» тоже шли неплохо. В 1500 году воевода Данило Щенята на берегах речки Ведроши громит войска гетмана Константина Острожского (не без помощи татар с Поволжья), и Ягеллонам приходится отодвинуть восточный рубеж на Днепр: в Беларуси — на несколько лет, пока при поддержке польских и ливонских рыцарей Великое княжество Литовское, Русское и Жмудское не берут реванш под Оршей, а в Украине — на целый век, до самого Смутного времени.
Итак, Московская Русь не менее своих западных соседей имеет основание для светлых надежд на будущее. А что же ее «предшественники»?
Индоарийский принцип
«Индоарийский принцип не допускал насильственного подавления какого бы то ни было верования или запрещения того или иного вида культа. Каждой группе была предоставлена возможность выработать себе идеалы по своему усмотрению, в соответствии с уровнем своего умственного развития и знаний. Попытки ассимиляции не сопровождались ни наложением запрета, ни принуждением.
Подобная и даже еще более сложная проблема возникла в области общественной организации с тем, чтобы каждая группа участвовала в общей жизни и в то же время сохраняла свободу жить самостоятельно и развиваться… Таким образом, кастовая система была системой групп, построенных по принципу разделения обязанностей и занятий. Это была всеохватывающая система без какой-либо общей догмы, предоставлявшая каждой группе полнейшую свободу деятельности».
Второй ответ, вроде бы, гораздо приятнее первого: кастовая система была средством сохранения каждой из множества существовавших в Индии культурных групп. Кроме того, она обеспечивала каждой такой группе полную свободу деятельности. Вот так — дать каждой культурной, религиозной и этнической общности возможность свободно развиваться и сохранять свои традиции. Выглядит очень симпатично. Смущает только одно обстоятельство. Система эта напоминает другую, существовавшую совсем недавно в Южно-Африканской республике. Система эта, называемая апартеидом, в теории провозглашала свободное (а для этого — раздельное) культурное развитие этнических групп. Почему, если свободное, то обязательно раздельное? А чтобы не мешали друг другу сохранять культурно-национальную чистоту. Ведь до введения системы апартеида «британский империализм» мог навязывать свою культуру, например зулусам. И не только зулусам, но и африканерам (бурам) — потомкам выходцев из Голландии. В памяти африканеров еще жива англо-бурская война — героическая борьба за независимость их дедов и прадедов, создавших в Южной Африке свои государства —
Клад монархии
Так и сами монархи вынуждены были признать Прогресс естественным и необходимым путем развития общества. Но на его знамени уже было написано слово «революция», и дальше можно было только ее более или менее успешно оттягивать.
Это знамя реяло над Европой и миром вплоть до конца XX века. Западное общество видело перспективу только в непрерывном и все ускоряющемся движении — в расширении ойкумены до пределов мира, а затем — в ее упорядочении, развитии и насаждении Цивилизации. Это была гонка к явившемуся на миг и исчезнувшему Золотому веку, который, казалось, вот-вот наступит.
В этой гонке общество скорее не эволюционировало, а мутировало. Революции не только отсекали слабые, нежизнеспособные и мертворожденные части общественного организма; они выкорчевывали Традицию, тысячелетиями служившую образцом и указателем путей развития. Вместе со свергаемым «обществом» неизбежно терялись и присвоенные им интеллектуальные достижения старых и новых времен. Европа обновлялась, не успевая взрослеть, и XX век с его горячими, но бесплодными порывами все резче стал проявлять в ее облике черты стареющего юноши.
Медленная эволюция народов Востока, спокойно переваривавших технологическую интервенцию и колониальную экспансию Запада, казалась по сравнению с европейским Прогрессом беспробудной спячкой. Даже содержание понятия Революции там перемалывалось традиционными ценностями. За века Нового времени Запад привык впадать в крайности и ужасаться самому себе; Восток сохранил способность спокойно переживать свои катаклизмы.
И теперь, когда страны Ойкумены Открытой объединяются в единую Цивилизацию, пока еще гордо носящую имя Западной (а значит, все еще хранящей традицию «ойкуме-нического империализма» — римского, габсбургского, викторианского), мы вновь задаем себе вопрос: не на пороге ли Золотой век? Чьим будет его золото и надолго ли его хватит? Какое знамя будет поднято над ним — очередной революции во имя Прогресса или возвращения к Традициям предков? Кто знает!
Итак, эпоха Возрождения, Великих географических открытий и Реформации (которая, по мнению Маркса, была Возрождением для Германии) положила конец Средневековью и господствовавшей в Европе традиционной культуре. Напомним, что Традиция видит идеал в Прошлом, а Прогресс — в Будущем, какими бы эти Прошлое и Будущее ни были.
Традиционное начало господствует в народной культуре. Именно в Новое время она была противопоставлена культуре «образованного общества», начиная с титанов-интеллигентов Ренессанса и заканчивая «светским обществом» эпохи Просвещения, просвещенного абсолютизма и конституционных режимов (монархий и республик), при которых в него получают доступ и элита «Третьего сословия», и «служилая» интеллигенция (в качестве, близком «ученым чиновникам» Китая).
Плохое содержание государства
Государство возвело скупое содержание родителей, равно как и дурной за ними уход, в ранг уголовных преступлений, положило за него весьма суровое наказание, а затем ввело такие нормы, при которых связь между людьми, находящимися в расцвете трудовых способностей, и их престарелыми родственниками стала нерасторжимой. Если, скажем, некто был единственным работоспособным сыном в семье, а кто-либо из его стариков достигал пенсионного возраста, то такой сын не мог даже на государственную службу поступить, а должен был сидеть при семье, возделывать семейное поле и заботиться о безмятежной старости предков. Если такой сын совершал преступление, его ни на каторгу, ни в ссылку не могли отправить, наказание откладывалось, пока престарелый родственник не умрет или пока в семье не подрастет другой мужчина, который возьмет бремя забот на себя. И так далее. Разумно, не правда ли? Никакого воровства из пенсионного фонда. Никакой путаницы в отчетности. Никаких собесов и собесовской волокиты. Тот, кто может работать, должен работать, и забота государства — дать ему такую возможность.
Все! А уж он прокормит тех, кто работать не может, — прокормит от души, потому как родная кровь».
Как видно из приведенного фрагмента, конфуцианское социальное обеспечение было непосредственно направлено на стариков. Но косвенно — и на детей, ведь подросшие дети были гарантом обеспеченной старости. Опять же, было кому заниматься внуками. А в традиционных обществах главными воспитателями подрастающего мужчины были дедушки. В конфуцианском Китае были кадры вполне благополучных дедушек. А вот цивилизация средневекового Запада, по мнению многих историков, такими кадрами не располагала — мало кто доживал до такого почтенного возраста и статуса. С этим были связаны многие социально-психологические проблемы, которых не знал конфуцианский Китай, с характерными для него высокими моральными стандартами и низким уровнем преступности.
Военное дело
Даже имя аркебузу дал арбалет, точнее его ствольная модель, метавшая тетивой пули вместо стрел. И ложа аркебуза была заимствована у «старшего брата»; кстати, в Украине «немецкая» или «арбалетная» ложа прочно прижилась: она стояла и на казацких «самопалах» — вроде того, с которым изображен казак-«мушкетер» на гербе и печати Войска Запорожского и на гуцульских охотничьих «крисах», дотянувших до XX века.
Для воспламенения порохового заряда ручниц-аркебуз использовался примитивный фитильный замок «жагра» или «серпентин» в виде двуплечего рычага — он и спуск, он и курок. Только с распространением пружины появились взводно-спусковой механизм и новые типы фитильного замка, соперничавшие с искровыми вплоть до конца XVII века, благо, были они по-солдатски просты и надежны. Вместе с тем, они были непригодны в сырую погоду, для конного или ночного боя (тлеющий фитиль был заметен в темноте), а также для стрельбы по движущейся мишени — слишком «долгим» получался выстрел.
Будущее было за искровыми замками, воспламеняющими заряд не фитилем, а «живым огнем» — искрой, высеченной курком с кремнем из огнива в кремнево-ударном замке или вращающимся колесом из пирита, удерживаемого неподвижным курком, — в колесцовом. Приводился колесцовый замок в действие самым обычным пружинным заводом. Пружина приводила в действие и кремневый замок, популярный на первых порах только в Испании и на Ближнем Востоке.
А в большинстве стран Запада в моду сначала вошла колесцовая «механическая игрушка». Впервые она встречается, как и много других механизмов, имевших великое будущее, в чертежах Леонардо да Винчи, а в широкое производство ее запустили нюрнбержец Вольф Даннер и фламандец Эттор. Сгарейшая сохранившаяся модель ружья с колесцовым з-амком восходит к 1504 году, но уже десятилетием ранее та кой замок произвел революцию в ручном огнестрельном оружии.
Громоздкие фитильные ручницы могли служить оружием только пехота. А приоритет в военном деле все еще оставался за рыцаре кой конницей. Точнее, он был ею восстановлен — недаром XV век стал пусть последним, но все же веком рыцарства. Ведь в предыдущем, XIV веке рыцарство терпит поражение за поражением от пеших ополченцев — при Кур-тре во Фландрии, при Стирлинге (еще в 1297 году) и Бан-нокберне в Шотландии, при Моргартене и Лаупене в Швейцарии, при Креси и Пуатье в Столетней войне.
Но с появлением во втором десятилетии XV века готических лат — недоступного для стрел лука и почти непробиваемого для клинков и копий «рыцарского скафандра», с изменением статуса рыцаря в обществе, когда «простые благородные доны» заняли место родовитых аристократов у королевских тронов и сплотились вокруг королевских знамен на полях сражений, с наступлением «золотого века» в отношениях крестьян и сеньоров рыцарство воспрянуло и открыло собственную эпоху Возрождения.
Малакки
После принятия населением Малакки в 1414 году ислама она становится одним из центров мировой торговли, вокруг которого, возможно, возникло бы государство, способное побороться за господство над Мировым океаном. (Подобно тому, что, по словам Броделя, возникло вокруг Лиссабона. ) Но не суждена была Малакке такая роль. В 1511 году город был взят португальцами приступом и подвергнут жестокому разграблению. Однако новые хозяева восстановили город, построили там крепость и господствующий над крепостью иезуитский собор, с паперти которого открывался вид на морской горизонт. Были приняты меры для оживления торговли и привлечения купцов. В связи с этой задачей демонстрировалась национальная и конфессиональная терпимость: как пишет Фернан Бродель, «в португальской Малакке китайский базар существовал с тем же успехом, что и мечеть». За веротерпимость в Малакке ратовал даже Филипп II, бывший тогда не только испанским, но и португальским королем. Да, тот самый Филипп II, вошедший в историю как кровавый палач Нидерландов, отколовшихся в ходе Реформации от католической церкви. (Нашему читателю этот король и его ближайший сотрудник герцог Альба, вероятно, известны по книге Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле», поставленным по этой книге фильмам, а также опере Верди «Дон Карлос».)
Эта подчиненная интересам экономики политика приносила свои плоды, и под властью португальцев Малакка оставалась ключевым пунктом торговых связей между Тихим океаном, Индией и Европой.
Но в 1641 году Малаккой овладели голландцы и сразу же отбросили ее на второстепенное место, заставив уступить первенство основанной ими Батавии (ныне — Джакарта, столица Индонезии).
Индия
Из этой цитаты вполне ясно, что существовала авторитетная социальная группа, обязанностью которой было «рассматривать проблемы жизни в духе отрешенности». (Представители такой группы, в принципе, могли бы себе позволить, например, рассмотрение отстраненного от конкретной жизни вопроса о том, растет ли хлопок в Англии. Как будет видно из дальнейшего изложения, они позволяли себе заниматься проблемами и более отвлеченными.) Можно ли такое «рассмотрение проблем жизни в духе отрешенности» отождествлять с построением в виртуале моделей реальности?
В известной степени, ответ на этот вопрос дает другая цитата из Неру (в ней он, кстати, снова ссылается на английского автора). Речь идет о религии. Вот что говорит по этому поводу (со ссылкой на англичанина Хайвелла) индиец Неру:
«”В Индии, — говорит Хайвелл, — религия не столько догма, сколько рабочая гипотеза человеческого поведения, приспособленная к различным стадиям духовного развития и к различным условиям жизни”. В догму можно продолжать верить, даже если она оторвана от жизни, но рабочая гипотеза человеческого поведения должна действовать и сообразовываться с жизнью, или же она тормозит жизнь».
Несколько, согласитесь, непривычное для нас представление о религии как о рабочей гипотезе. Но если можно говорить о религии как о рабочей гипотезе, отчего нельзя говорить о ней как о модели — виртуальной модели? Гипотеза, грубо говоря, — это научное предположение. Предположение, чем-то обоснованное, но еще не доказанное. Для обоснования гипотез порой используют математические построения, которые иногда приобретают характер математических моделей, то есть гипотез, изложенных на языке математики. Если математические модели построены с помощью компьютера, мы с полным основанием можем говорить о виртуальных моделях, или моделях, созданных и работающих в виртуальном пространстве (если компьютерные игры происходят в виртуальном пространстве, почему нельзя сказать того же о моделях?).
Давайте-ка немного притормозим поток нашего сознания. Не слишком ли мы быстро перешли от религии к компьютерам и создаваемым с их помощью виртуальным моделям? Совместимы ли вообще эти понятия? В средневековой (пока еще) Западной Европе среди людей, годящихся по возрасту в дедушки Генриху Мореплавателю, мы нашли бы, по крайней мере, одного человека, который ответил бы на этот вопрос утвердительно. И не только ответил, но на практике доказал, что можно использовать компьютер для решения религиозно-нравственных проблем. Звали этого человека Раймунд Луллий, в молодости он сделал карьеру блестящего поэта при дворе арагонского короля (так что они с Генрихом Мореплавателем были не только почти современниками, но и почти что земляками). Затем жуткая романтическая история заставила его бросить светскую жизнь и вступить во Францисканский орден. В качестве брата-францисканца Луллий, презирая опасности, занимался проповедью христианства в Северной Африке, где и сподобился принять мученическую кончину. Как видите, этот Виртуальный Модельер отнюдь не чуждался проблем и страстей мира реального. Компьютер Раймунда Луллия был деревянным, с ручным приводом; его быстродействие, объем памяти и прочие параметры соответствовали материалу, из которого он был сделан, а также общему уровню передовых западных технологий рубежа XIII и XIV столетий от рождества Христова. Тем не менее, современные авторы признают это устройство компьютером — дедушкой (прапрадедушкой) современных вычислительных машин. Представителям старшего поколения компьютер Луллия напомнил бы скорее круглую логарифмическую линейку или фотоэкспонометр с вращающимися дисками (юных читателей, не знающих, что это за предметы, отсылаем за консультацией к дедушкам и бабушкам). С помощью своего компьютера Раймунд Луллий искал (и находил) ответы на весьма актуальные для тогдашнего западного общества вопросы. Например, на такой: «Почему добрый и всемогущий Бог допускает существование в мире Зла?». Говоря об актуальности подобных вопросов, мы не иронизируем. Неудовлетворительное решение таких вот отвлеченных философских проблем было чревато страшными массовыми нравственными надломами, которые проявлялись в форме так называемых «народных ересей», подавляемых с помощью массовых же репрессий. Тем, кто интересуется этими вопросами, рекомендуем книги Льва Николаевича Гумилева. (Впрочем, может быть и для вас, читатель, этот вопрос достаточно актуален. Ответ — разумеется, упрощенный — сводится к следующему: Бог, будучи не только всемогущим, но и добрым (всеблагим), не может отнять у своих созданий высшего дара — свободы воли; но свобода воли предполагает возможность альтернатив, выбора, в частности выбора между добром и злом; уничтожив же зло, Бог обесценил бы лучший свой дар человеку — свободу. Эта проблематика очень ярко обрисована в рассказе Г. К. Честертона «Злой рок семьи Дарнуэй» из серии, посвященной отиу Брауну — католическому священнику, совмещающему пастырское служение с деятельностью детектива-любителя. Тех, кто хотел бы более подробно узнать о компьютере Раймунда Луллия, отсылаем к книге В. В. Бирюкова «Жар холодных чисел и пафос беспристрастной логики».)
Итак, Раймунд Луллий — западный коллега индийских брахманов — вполне успешно использовал математические модели для решения религиозно-нравственных проблем. (Заметим, что для построения математических моделей компьютер вообще-то не обязателен, даже деревянный. Математическая модель может быть достаточно проста и анализироваться на бумаге, а то и просто в уме. О других виртуальных моделях, не требующих компьютера, поговорим чуть позже.) А что можно сказать об индийских коллегах Раймунда Луллия? Как у них, кстати, обстояло дело с математикой? Перефразируя слова персонажа братьев Стругацких, можно ответить, что с математикой у них было особенно хорошо.
Учение Ниндзя
Как говорилось выше, в руках итальянских «нобилей» шпага проложила Европе путь к боевому искусству фехтования, в XVI—XVII веках не менее грозному, чем воинские навыки тогдашних японских самураев и «ниндзя». Позже, правда, оно из искусства превращается в спорт. Но «вторая клинковая революция» свершилась.
Однако освоить опыт Востока было для новой металлургической революции слишком мало. Искусство оружейника-араба должно было выйти из стен его мастерской и найти новое воплощение в европейских масштабах. А металлургия и металлообработка в Европе позднего средневековья могли похвалиться если не тонкостями технологии, то, по крайней мере, размахом.
В XV веке в районах добычи железных руд — в Чехии, Германии, Швеции — выплавка железа и кузнечное дело были поставлены так, что обеспечивали работой тысячи рук, а своей продукцией — всю Европу. Тогдашним железоплавильным мастерским — из-за используемого на них в качестве мотора воданого колеса их прозвали «железными мельницами» — было, конечно, далеко до металлургических заводов. Однако концентрация производства в одном районе и, зачастую, рабочих рук в одной мастерской, работающей по принципу разделения операций ручного труда между работниками (такие предприятия стали известны как «мануфактуры»), уже была предвестником индустрии Нового времени.
Массовый выпуск сравнительно дешевой продукции, широкий обмен знаниями и опытом, подготовка кадров — от рабочих до организаторов производства — все эти преимущества уже были реализованы в горно-металлургической промышленности стран Средней Европы. А что получится, если в кипящие котлы ее центров и их железоделательных предприятий добавить чуть-чуть «испанского фермента» — носителей мастерства оружейников Толедо?
Это вполне возможно и тем более входит в стратегические интересы Габсбургского дома, которому принадлежат и испанские кузницы, и железные рудники от Силезии до Рейна. А если добавить еще и мастерские Милана, из-за которого так долго, ожесточенно и кроваво Габсбурги спорили с Валуа, то императорский дом окажется едва ли не монополистом металлообработки и оружейного дела Европы.
Опыт сотрудничества императоров и кузнецов в XV веке уже был накоплен и в королевских арсеналах Испании, и при дворе отца Карла V — Максимилиана, Государя-рыцаря, для которого мастерами Фландрии и Брабанта (доставшихся ему в наследство от другого Государя-рыцаря, Карла Смелого) был создан наиболее совершенный тип рыцарских доспехов — «максимилиановский». Испанское мастерство сплавилось в имперском горне с чешско-немецким размахом организации производства. Так в конце XV века осуществляется вторая металлургическая революция Железного века, который отныне становится веком Стали.
Массовое производство дешевых и высококачественных изделий приходит на смену кустарному кузнечному делу, захватывает европейские — и не только — рынки, и его технология и организация в считанные десятилетия становится общеевропейским достоянием. Уже столетие спустя арсеналы восточных владык, в частности кавказских князей, пополняются уже за счет «фиранги» — клинков немецкой, итальянской, венгерской ковки. Булатная гегемония Востока сменилась стальной гегемонией Запада.
Последние записи
| Пн | Вт | Ср | Чт | Пт | Сб | Вс |
|---|---|---|---|---|---|---|
| « Фев | ||||||
| 1 | ||||||
| 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 |
| 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |
| 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 |
| 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 |
| 30 | 31 | |||||