Государство возвело скупое содержание родителей, равно как и дурной за ними уход, в ранг уголовных преступлений, положило за него весьма суровое наказание, а затем ввело такие нормы, при которых связь между людьми, находящимися в расцвете трудовых способностей, и их престарелыми родственниками стала нерасторжимой. Если, скажем, некто был единственным работоспособным сыном в семье, а кто-либо из его стариков достигал пенсионного возраста, то такой сын не мог даже на государственную службу поступить, а должен был сидеть при семье, возделывать семейное поле и заботиться о безмятежной старости предков. Если такой сын совершал преступление, его ни на каторгу, ни в ссылку не могли отправить, наказание откладывалось, пока престарелый родственник не умрет или пока в семье не подрастет другой мужчина, который возьмет бремя забот на себя. И так далее. Разумно, не правда ли? Никакого воровства из пенсионного фонда. Никакой путаницы в отчетности. Никаких собесов и собесовской волокиты. Тот, кто может работать, должен работать, и забота государства — дать ему такую возможность.
Все! А уж он прокормит тех, кто работать не может, — прокормит от души, потому как родная кровь».
Как видно из приведенного фрагмента, конфуцианское социальное обеспечение было непосредственно направлено на стариков. Но косвенно — и на детей, ведь подросшие дети были гарантом обеспеченной старости. Опять же, было кому заниматься внуками. А в традиционных обществах главными воспитателями подрастающего мужчины были дедушки. В конфуцианском Китае были кадры вполне благополучных дедушек. А вот цивилизация средневекового Запада, по мнению многих историков, такими кадрами не располагала — мало кто доживал до такого почтенного возраста и статуса. С этим были связаны многие социально-психологические проблемы, которых не знал конфуцианский Китай, с характерными для него высокими моральными стандартами и низким уровнем преступности.