Да и в коренной России, открытой уже не только Северу и Востоку, но также Западу и Югу, становление крепостничества, а с ним и самодержавия уже не было бы неизбежным. Правда, в этих условиях Московской династии удержать свою власть было бы нелегко, и возможно, что «коварное реакционное боярство» установило бы феодальную республику на манер Великого Новгорода или Речи Посполитой, а там и вступило бы с ней в унию под эгидой Габсбургского дома и Рима (о Московской автокефалии и патриархии «Третьего Рима» и речь бы не зашла). Но Рима, уже весьма безразличного и к догматике, и к обрядности, да и к вольнодумию — Рима Возрождения, а не иезуитской Контрреформации. Так Россия наверстала бы добрых два столетия своей истории — те столетия, в которые на Западе происходит становление нового общества, а России достались Грозный царь да Бунташный век.
Однако и Новая Европа была бы иной. Ее ойкумена упорядоченная воплотилась бы в новой Западной Римской империи, однако уже не кельто-романской, а всеевропейской (в то время, как Восточно-римская империя под знаменем Пророка возвратилась бы к своим исконным границам). Империя эта, в отличие от древнего Рима, вероятно, не имела бы общей столицы в полном смысле слова и была бы сугубо династической — такой, к которой стремились и Карл Смелый в Средневековье, и Наполеон Бонапарт в Новое время. Государства и народы — пусть не в современных своих границах: они все равно тогда лишь формировались — сохранили бы большую часть своего суверенитета, оставляя кесарю роль верховного судьи, арбитра и полководца, символа европейского единства.
То, что всеевропейская личная уния невозможна, было ясно уже Карлу V, разделившему свои владения между сыновьями. Династия Габсбургов превратилась бы в основу «семьи монархов» Европы, а имперский сейм, выросший до масштабов Европарламента, решал бы судьбу верховного престола — а там, глядишь, общего законодательства и политики. Появился бы немалый шанс, что «континентальные» войны — Тридцатилетняя, Северная и Семилетняя, войны за Испанское, Польское, Австрийское наследство и, наконец, Наполеоновские — не будут два века терзать Европу, и не настанет столетие спустя после них эпоха мировых войн. Уже ради одного этого можно было бы пожертвовать Америкой, не правда ли?
В Новой Европе не было бы места соперничеству абсолютистских режимов, да и самому абсолютизму с его порядками. Сосуществование монархий и республик привело бы к их сближению, что, собственно, и произошло в странах Западной Европы, большинство из которых, будучи вполне демократическими, являются монархиями. Республика не будет ассоциироваться с Революцией: в традиционном обществе революционным преобразованиям нет места.
В социальном отношении Европа, лишившись американского золота, избежала бы «революции цен» и всех ее последствий, включая «вторую редакцию феодализма», разорение рыцарства и ремесленников, «экспроприацию» крестьянства. Статус рыцарства, безусловно, неизменным бы не остался; но оно нашло бы свое место в рядах новой военной организации — например, в возрождении духовных (крестоносных) и светских (придворных) рыцарских орденов в качестве элиты объединенного воинства Европы.