С другой стороны, чтобы этот виртуальный рай выглядел в глазах китайца убедительно и заманчиво, необходимо мобилизовать творческий потенциал поэтов, писателей, художников и даже презираемых конфуцианцами актеров.
А совместить мобилизацию творческих людей с жестким контролем над их творчеством — задача архитрудная. Некоторые считают, что в принципе невыполнимая. Конфуцианские ученые чиновники с задачей этой успешно справлялись. На протяжении веков и тысячелетий. Правда, они это делали не только своими силами, но и с помощью представителей других идеологией, таких как буддизм и даосизм, вполне успешно конфуцианством «переваренных». Безучастия буддистов, а особенно даосов, конфуцианцам, вероятно, не удалось бы решить неразрешимую задачу совмещения мобилизации творческого потенциала и жесткого контроля над творчеством. Рискуем высказать предположение, что решение было достигнуто за счет разделения функций — одни творили, а другие контролировали. Заметим, впрочем, что китаец может быть одновременно конфуцианцем, буддистом, даосом, а в некоторых случаях еще и марксистом. А вот может ли один и тот же человек и творить, и жестко контролировать свое творчество на предмет соответствия его, творчества, неким общественно-полезным принципам? На такой вопрос отвечаем — не знаем. Наверное, можно, раз у китайских ученых чиновников получилось. Но если и можно, то задача это чрезвычайно трудная — на грани принципиальной невыполнимости. Тем более что работать надо с людьми, исповедующими очень различающиеся философско-моральные принципы. (Тех читателей, которые пожелают основательнее ознакомиться с проблемами взаимодействия конфуцианства с другими философскими системами, отсылаем в конец нашей книги — к списку литературы, которой мы пользовались.)
Итак, вы видите, какие грандиозные, кажущиеся в принципе невыполнимыми задачи ставили перед собой и выполняли конфуцианские чиновники. До кораблей ли и пушек им было? Мы не иронизируем. Для китайских Организаторов Реальности не было более важной задачи, чем держать порядок во вверенном их попечению гигантском людском муравейнике, дабы не превратился этот муравейник в банку с пауками.
Тем не менее, порох изобрели все-таки в Китае. Изобрели, судя по всему, даосские алхимики. Даосы, в отличие от конфуцианцев, такого рода занятия считали достаточно серьезными. Но первую скрипку в Китае играли все-таки конфуцианцы. Они были наставниками императоров, довольно успешно боровшимися с наущениями из гарема (впрочем, справедливости ради скажем, мы не исключаем того, что именно эти наущения вызвали к жизни экспедиции адмирала Чжэн Хэ). Быть может, поэтому не было среди владык Поднебесной персон наподобие «бомбардира Петра Алексеева». Быть может, потому не был в ходу в Китае девиз соратников и соперников принца-прогрессора Генриха Мореплавателя: «Плавать по морю необходимо, жить — не столь уж необходимо».
Да, можно понять конфуцианских ученых чиновников, целиком поглощенных внутренними проблемами Китая и мало интересовавшихся окружающим Китай миром. Но нужно вспомнить, к чему привела Индию аналогичная особенность менталитета ее элиты. В Китае результат был, в общем-то, аналогичен, хотя страна номинально сохранила свою политическую независимость. Мы вынуждены сделать эту оговорку, потому что начиная с середины девятнадцатого века идо второй половины двадцатого все китайские правительства были лишь слугами иностранных господ: английских, французских, немецких, японских, американских, российских. Именно слугами, а не советниками и наставниками, какими были конфуцианские ученые чиновники при дворах степных варваров, севших на престол китайских императоров волею переменчивого военного счастья. (Впрочем, европейцев китайцы тоже именовали «варварами», но эти варвары в освоении конфуцианской культурной концепции не нуждались, у них была своя культурная концепция — концепция победителей Океана.)